Они смотрели материалы одиннадцатого дня.
– Сколько выпивки! – воскликнула Триша. – Наверное, больше чем на сотню фунтов.
– Единственный способ подхлестнуть события, – отозвался Хупер. – Джеральдина ясно намекнула журналистам.
– Но «арестанты» должны сообразить, что ими управляют, – возмутился инспектор. – Напоить – не такая уж хитрая уловка.
– Конечно, сообразили, – ответил сержант. – Только постарайтесь понять, сэр, что они совсем не такие, как вы. Они не сопротивлялись. Честно говоря, если бы меня заперли на несколько недель с Дэвидом и его гитарой и поставили пять ящиков спиртного, я бы тоже залил за воротник.
– Неужели у них нет ни стыда, ни достоинства?
Хупер начал выходить из себя:
– Видите ли, сэр, если принять во внимание, что они добровольно стали участниками «Под домашним арестом» и с первого дня блистали перед объективами исподним, я уверен, что ответ на ваш вопрос – категорическое «нет».
– Не смейте говорить со мной таким тоном, сержант!
– Каким тоном?
– Вы прекрасно знаете, черт подери!
– Понятия не имею.
– И тем не менее не смейте.
На экране началась вечерняя попойка, а Мун поднялась и отправилась в исповедальню.
– Хочу объясниться по поводу того случая, когда наплела девчонкам, будто меня пытались изнасиловать, а потом упекли в дурдом.
Она долго мямлила, что на нее иногда находит, что она говорит то, что чувствует, и ее как бы надо принимать такой, какая она есть. А в итоге принялась извиняться.
– Я не хочу, чтобы люди решили, что я жестокая и все такое, особенно после того, как я услышала… ну, когда она ревела. Ведь зрители тоже могли услышать. То есть я считаю, что она психанула… но, с другой стороны, если все так и у нее правда не очень с головой, понимаете? а тут какая-то начинает строить из нее дурочку, будто она шизик, а она и в самом деле шизик… любая на месте Сэлли взовьется. Понимаете, вот я о чем. Если вы понимаете.
Все это было для Колриджа новостью. Джеральдина не давала в эфир ни спора в спальне, ни извинений Мун.
– А что, у Сэлли и впрямь «не того с головой»? – спросил он.
– Судя по всему, да, – ответила Триша, вынимая из магнитофона кассету. – Редактор Фогарти сообщил, что Сэлли достаточно много выложила девушкам. Но материал не пошел: Джери Тюремщица приберегла его на всякий случай на будущее. Он оставался в портфеле редакции на жестком диске, поэтому при первом просмотре он нам не попался. А теперь Боб его скачал. Вот он.
Полицейские прослушали запись состоявшегося в восьмой вечер разговора, когда Мун сочинила историю о своем прошлом, а Сэлли показала, насколько чувствительна к темам психических болезней. «А если в кои-то веки что-то происходит и какой-нибудь псих, которого вообще не следовало выпускать на свободу, скатывается с катушек и втыкает кому-то в голову нож, убийцами начинают считать всех, кто страдает легкой депрессией».
Триша отметила время на записи и перемотала пленку.
– … втыкает кому-нибудь в голову нож…
– …втыкает кому-нибудь в голову нож…
Учитывая последующие события, выбор слов явно неудачный.
– Как вы считаете, совпадение? – поинтересовался Колридж.
– Скорее всего. Если убийца Сэлли, откуда ей было знать почти за четыре недели, каким именно способом она совершит преступление? Мы установили, что убийство явилось импровизацией.
– Ничего подобного мы не устанавливали, – возразил Колридж. – Мы это только предположили, поскольку не видим, как его можно было спланировать. Но если среди подозреваемых есть человек с предрасположением к ножам и помешанный на том, чтобы треснуть себе подобного по голове, преступление превращается из случайного в закономерное. – На мгновение в комнате воцарилось молчание, после чего инспектор добавил: – Учтите, что Сэлли физически очень сильная женщина.
– Значит, по вашему мнению, убийца Сэлли? – спросила Триша с оттенком раздражения. – Разве можно строить версию на одной-единственной фразе?
– Я ничего не строю, – возразил Колридж. – Я просто обмозговываю.
Обмозговываю? Это он что, придуривается? Люди полвека ничего не обмозговывают. Они думают, размышляют, на худой конец, мыслят.
– Сэлли употребила фразу, которая точно описывает убийство. Она сказала: «…втыкает кому-то в голову нож…». Мы обязаны принять это во внимание.
– А если все наоборот, сэр? – Триша подавила поднимавшееся из самого нутра чувство нелепой сестринской или даже сексуальной солидарности. Она искренне верила, что с такой же готовностью предъявит обвинение лесбиянке, как любому подозреваемому. Но, с другой стороны, почему всем так хочется, чтобы убийцей оказалась именно Сэлли? Все единодушно утверждают, что она очень, очень сильная.
Не вина Сэлли, что она такая мощная и мускулистая. Триша и сама не прочь бы стать посильнее, хотя и не такой бугристой.
– Продолжайте, Патриция.
– Что, если Мун специально захотела нам напомнить, о чем говорила Сэлли, и понесла в исповедальне ахинею, чтобы мы все мозговали так, как мозгуете вы?
Инспектор поднял бровь и посмотрел на свою подчиненную.
– Не исключено, – наконец заключил он. – И это тоже мы непременно должны об… то есть я хотел сказать, принять во внимание.
Все снова повернулись к экрану.
Мун произнесла небольшую речь и, выйдя из исповедальни, объявила о своем намерении надраться.
– В хлам, – уточнила она, открывая пивную банку. – До поросячьего визга. Без этого никак не в кайф.